Она решительно не могла терпеть противодействия своим даже самым ничтожным желаниям. Желала же она разъезжать по Лондону в собственной карете, чтобы все кругом понимали, кто самое влиятельное лицо в столице; желала украшать себя драгоценностями и носить наряды, которые бы выгодно подчеркивали, а не скрывали ее расцветающую красоту. Платья, которыми ей приходилось довольствоваться сейчас, увы, не выявляли достоинств ее прелестной фигуры; их цвет приглушал ослепительную голубизну ее глаз и вовсе не шел к ее великолепным каштановым волосам. Одежда, считала Барбара, призвана украшать женщину — она же чувствовала себя стократ красивее без всякой одежды; из чего следовало, что она одевалась из рук вон плохо.

Далее, ей требовалась полная свобода. Ей уже стукнуло шестнадцать, и она не собиралась впредь терпеть отношение к себе как к ребенку.

Думая о Честерфилде, она прикидывала, возможно ли с его помощью обрести долгожданную свободу. Они уже успели насладиться несколькими свиданиями, и хотя особой нежности между ними не возникло, зато в пылкости они не уступали друг другу. Шестнадцатилетняя Барбара уже понимала, что ее влечение к этому человеку происходит скорее по зову плоти, чем по сердечной привязанности, — а плоть Барбары с каждым разом становилась все ненасытнее.

В ту пору Честерфилд славился своим распутством и завидной беспечностью. С ранних лет ему приходилось бороться за место под солнцем, и он не собирался теперь жертвовать достигнутым ради какой угодно идеи. В нем было не меньше честолюбия, чем в Барбаре, и почти столько же чувственности. Отец его умер, когда ему не было еще двух лет, и Филипп воспитывался главным образом в Голландии. Он был всего на восемь лет старше Барбары, но уже успел овдоветь: его жена, Анна Перси, умерла три года назад, и теперь совращение девиц было одним из его обычных развлечений.