При виде Честерфилда Барбара трепетала от волнения — ее переполняли чувства доселе неведомые. Притворяясь, что избегает его, она на самом деле искала его повсюду. Величайшей усладой для нее было находиться с ним рядом и метать в него презрительные взгляды из-под ресниц; также ей нравилось в присутствии матери и отчима задавать ему невинные вопросы касательно прелестей и достоинств его невесты.

У нее, впрочем, хватило разумения понять, что в игре, затеянной ею самой, она всего лишь неискушенная девочка. Видя ответный блеск его глаз, она догадывалась, что единственной причиной, по которой граф загостился под кровом ее отчима, была она, Барбара, и что он не уедет, покуда не добьется своего. От этого Барбаре делалось смешно, но не потому, чтобы она решила противиться ему до конца, — нет, в глубине души она уже твердо знала, что уступит. Но она чувствовала, что стоит сейчас на пороге очень важного для себя открытия. Открытие это состояло в следующем: у нее была красота — а красота означала власть. Она вольна была подчинить себе этого человека — нареченного жениха Мэри Ферфакс — и вытеснить из его сердца и мыслей все, кроме одного-единственного желания!.. О такой власти можно было только мечтать. Что же касается ее собственного сердца и мыслей, то она еще во время того первого неудавшегося поцелуя поняла, что капитуляция произойдет при полном обоюдном согласии.

Так постепенно Барбара постигала самое себя. Наконец однажды она позволила ему обнаружить себя привольно лежащею на лужайке в безлюдном уголке старого орешника. Последовала борьба; Барбара билась изо всех сил, Филипп тоже. Он оказался сильнее, и когда ее совращение произошло, она окончательно поняла: покуда на земле живы мужчины, с которыми можно предаваться любовным утехам, — скука ей не грозит.

С этого момента Барбара знала, что отныне всем ее существованием будет безраздельно править пробудившееся в ней с необычайной силой вожделение плоти; пожалуй, лишь одна вещь была потребна ей не менее плотского наслаждения — власть.