— …К счастью, вы выступаете после мэра, а многоречивость его нам хорошо известна. Я уверен, что вы не опоздаете, если выйдете из конторы около половины первого. Вы возвращаетесь к трем для встречи с делегацией Женской лиги, — монотонно продолжал Генри. — Они просили два часа, я дал согласие на один час. Похоже, будут просить денег.
Губы Николаса дрогнули в едва заметной улыбке. За семь месяцев работы Генри научился многому.
— В четыре у вас назначена встреча с Тедом Мэтьюзом из Филдинг-банка. Я уверен, вы слышали, что он пытается продать старую кирпичную развалюху, которую называет отелем. Похоже, он единственный в городе, кто не знает, что вы больше не занимаетесь строительным бизнесом. — Генри пренебрежительно покачал головой и продолжил: — А в шесть вечера…
Николас поудобнее откинулся на спинку кресла и перестал слушать. Вспомнился ее удивительный грудной смех, окутывавший пронзительной нежностью, неотступный и затрагивающий неведомые доселе душевные струны. В те дни он перестал быть равнодушным сторонним наблюдателем и решительно шагнул в самую гущу превратностей жизни. Своей беззаветной любовью она дотянулась в нем до чего-то такого, чего он сам не понимал да и не хотел понимать.
Отвернувшись, он взглянул в окно, за которым продолжала идти своим чередом жизнь.
— …He говоря уж о том, что почти каждый час вашего рабочего дня расписан так, как вы хотели.
Николас какое-то время безучастно смотрел, как внизу по тротуарам прогуливаются женщины с детскими колясками, как мужчины, смеясь, хлопают друг друга по спинам, веселясь над очередной скабрезной шуткой. «И сегодня, — подумал он, — будет очередной отупляющий, изнурительный день, который напрочь сотрет всякое воспоминание о грудном смехе». Николас судорожно вздохнул.