– Вы, очевидно, подумали, мадемуазель Лоусон, – продолжал он, – что если бы вы дали нам знать о смерти вашего отца, то мы бы отказались от ваших услуг?

– Я считаю, что вас прежде всего должно заботить состояние ваших полотен, а не пол реставратора.

Опять мои высокомерие и надменность, вызванные внутренним беспокойством и неуверенностью в себе! После этих слов я была совершенно уверена, что теперь-то граф наверняка попросит меня покинуть замок. Но я не хотела так легко сдаваться и решила бороться до последнего. Ведь если бы мне дали шанс, я бы показала, на что способна.

Легкая тень пробежала по лицу графа, как будто он пытался найти какое-то решение. Неожиданно он негромко рассмеялся и произнес:

– И все же это очень странно, что вы не написали, что едете одна.

Я поднялась с кресла. Этого требовало чувство собственного достоинства. Он тоже встал. Вряд ли я когда-нибудь чувствовала себя более жалкой и несчастной, чем в тот момент. Гордо вскинув голову, я направилась к двери.

– Одну минуту, мадемуазель.

Мне показалось, что я одержала маленькую победу.

– Хочу вас предупредить, что поезд отправляется с нашей станции всего один раз в день – в девять часов утра. Вам придется ехать километров десять, чтобы добраться до основной магистрали и сесть в поезд, идущий до Парижа.

– О! – Я позволила себе изобразить на лице беспокойство.

– Как видите, – продолжал он, – вы сами себя поставили в крайне затруднительное положение.

– Я никак не рассчитывала на то, что мне откажут без всякой попытки удостовериться в моих способностях. Я никогда еще не работала во Франции и поэтому совершенно не готова к такому приему.

Это был неплохой выпад, но он немедленно его парировал:

– Мадемуазель, смею вас заверить, что во Франции вам будет оказан столь же любезный прием, как и в любой другой стране.