Рафаэлла засмеялась:

— Интересно, кто из репортеров, работающих в крупных газетах, выигрывал «Пулитцера» в последнее время? Нет, не говори мне. У тебя все примеры уже наготове, разве не так?

— Естественно. Вспомни репортеров из Чикаго: они прокрутили ту аферу и открыли подпольный бар, не ставя в известность полицию. Это было так красиво, и… — Эл помолчал, в его глазах появилось задумчивое выражение. — Как бы то ни было, будем надеяться, ты что-нибудь откопаешь. Подумай, как это приятно. Помнишь свои ощущения, когда ты расколола группу неонацистов для «Уоллингфорд дейли ньюс»?

Конечно, это было приятно.

— Да, мне повезло, что я осталась жива и эти подонки не натолкали мне в горло повязок со свастиками.

И наконец:

— Ладно, Эл, ты победил. Я встречусь с тем парнем и поговорю с ним. Попробую убедить его не говорить обо мне ни слова никому, включая собственного адвоката. Может, действительно удастся сделать все тихо. Я даже постараюсь, чтобы информация не просочилась вниз, в отдел объявлений. Унюхал ли твой гениальный нос что-нибудь конкретное мне в помощь?

Эл всегда лгал не краснея. Лгал своей матери, своим женщинам и своим репортерам. Так и сейчас он поспешно покачал головой с самым простодушным выражением на лице.

Пять минут спустя, все еще находясь не в самом радужном настроении, Рафаэлла Холланд запихала в огромную матерчатую сумку тетрадь, заточенные карандаши и зонтик, помахала на прощание Баззу Эдамсу, еще одному репортеру из отдела расследований газеты «Трибюн», и отправилась в городскую тюрьму, чтобы взять интервью у двадцатитрехлетнего юноши по имени Фредди Пито: тот в приступе ярости, причину которой не удалось пока выяснить, уничтожил почти всю свою семью. Его крайне неопытный адвокат собирался настаивать на временном помешательстве Фредди — не слишком-то умный ход. Даже Рафаэлла знала, что Фредди купил этот топор всего за пару дней до того, как прикончил свою семью.