Она даже решила, что добавит, что была в таком шоке, что так и стоит здесь до сих пор, с ужасом взирая на останки красивой дорогой машины и сидевшего в ней человека. И изобразит такую скорбь, такое сопереживание — как раньше изображала в церкви, куда заходила время от времени, нравясь самой себе в новой роли. Но куда ходить перестала, потому что приятных мужчин там не было — а если и были, им было не до нее, а это ее не устраивало.

Но камера только мазнула по ней, остановившись на джипе и обступивших его милиционерах и копающихся в нем людях. А потом парень с камерой начал пробираться вперед, и еще один за ним, с микрофоном, — им тоже важнее было, что происходит там. Хотя она уже представила себе зрелищный кадр — она, такая молодая, стройная, эффектная, рядом с изуродованным джипом. Джип как символ смерти, она как символ жизни — суперкадр, в общем.

Но телевизионщики этого пока не увидели. И лезли к джипу, не оглядываясь на нее. А потом их затормозили эти в форме, и какой-то диалог завязался. И она подошла совсем близко, стоя сбоку от парня с камерой.

— Да рано говорить еще, поймите, ребята! — Какой-то милиционер, наверное начальник, потому что у него две больших звезды было на погонах — тот самый, который секунду назад интересовался громко и яростно, почему сюда пропустили журналистов, — теперь старался выглядеть чрезвычайно озабоченным. — До выяснения всех обстоятельств — чья машина, кто был в машине, что было с машиной — говорить рано. Да камеру уберите — ну убери, просят же как человека! Вот вам не для протокола первоначальная версия — несчастный случай. Знаете сами, как бывает — таких вот самоподрывников столько, что голова кругом идет. Купил гранату на всякий случай, а то и мину, начал рассматривать, в руках вертеть — и тут она и бахнула…

— А может, заказное убийство? — встрял тот, что с микрофоном. — Или разборка? Машина-то вроде джип мерседесовский, хозяин то есть не бедный, наверняка бизнесмен или из братвы. Как думаете, заказуха — или разборка? Приехал на стрелку — а тут его…