— Вы не могли бы угостить меня сигаретой?

Она произнесла эти слова низко, и томно, и волнующе — и продолжала лежать, не открывая глаз, согнув одну ногу в колене, давая возможность себя рассмотреть как следует. А когда присела, демонстрируя упруго качнувшуюся грудь, не собирающуюся повисать, торчащую высоко и гордо, то увидела удивленное женское лицо. Некрасивое худое лицо с кроличьими зубами, сначала показавшееся ей старым и изможденным.

Впрочем, ей самой тогда было двадцать, и все старше двадцати пяти казались ей старыми. А Вике — Вике было всего двадцать два. Хотя тогда показалось, что пятьдесят.

— О, простите — надеюсь, я вас не смутила? — Ей понравилась реакция на вытянутом лице. — Если бы вы могли угостить меня сигаретой, я была бы вам очень признательна.

Старушка рассматривала ее как инопланетянку — и она наслаждалась этим. Она обожала шокировать людей. Даже таких — некрасивых, явно закомплексованных и зажатых. Но эта, несмотря на шок, рассматривала ее, всю, не отворачиваясь — словно ей ужасно понравилось то, что она увидела, словно она не видела никогда такого раньше и не представляла, что женское тело может быть таким. И непохоже было, что старушенция сравнивает ее с собой и злится на нее, Марину, за собственное уродство, словно она в этом виновата.

— Да, да, пожалуйста! — Старуха оторвалась наконец от созерцания, улыбнувшись извиняющееся, испытывая, кажется, неловкость за то, что разглядывала так долго и бесцеремонно. А голос у нее оказался неожиданно приятный. — Вы «Мальборо лайте» курите? Подождите секундочку — я сейчас.

Она улыбалась, пока той не было, — гадая, вернется она или нет. Или, может, она лесбиянка и сейчас лежит там где-нибудь на кровати, судорожно себя лаская, мечтая попробовать на вкус такое роскошное тело с соседней лоджии, но понимая, что оно недоступно?