Она думала, прогуливаясь и ощущая его взгляд, что оно бы недолго продолжалось, стояние на коленях, — ему наверняка надо было бы сделать все самому. И он бы взял ее за волосы и отвел голову, глядя ей в лицо, зверея от желания, усиленного непониманием и растерянностью на ее лице. И рванул бы на себя, поставил бы на четвереньки и вошел бы глубоко и резко, впившись в бедра сильными руками. И она бы застонала, роняя голову на руки, оттопыривая еще сильнее пухлую попку, — а он бы брал ее быстро и сильно, и ее беспомощность и слабость подстегивали бы его еще больше. И ей самой было бы так сладко от осознания того, что она такая слабая и покорная, а он сильный и грубый и безжалостный — и делает с ней все, что хочет. И будет делать долго — очень долго…

Вот так она прогуливалась тут и рисовала себе эти картины — ощущая, как намокли снизу шортики. И даже ласково обозвала себя сексуальной маньячкой. Ласково — потому что для нее это было обычное дело, представлять себе такое с увиденным приятным мужчиной и от этого обильно намокать. Любимое занятие, можно сказать.

А теперь вдруг все изменилось. Совсем. И возбуждение прошло в момент. Потому что тот, с кем она себя представляла, куда-то исчез, а из раскрытого окна, в котором она его видела, высовывался огонь. И ей даже показалось, что она видит там, в салоне, какие-то очертания, похожие на человеческие, — и поежилась. Потому что раньше такого никогда не видела.

Ей стало страшно. Все было так тихо, так мирно, так приятно — и день был прекрасный, и хотя и немного жаркий, но тут прохладно было, в переулке, и тень. И так хорошо было прогуливаться, воображая себе такую зрелищную сцену — настолько отчетливо, словно это происходило на экране, а она сидела в зале. И чувствовать себя молодой, эффектной, сексуальной, ужасно привлекательной для мужчин — в тот момент для одного, но очень приятного мужчины.