Бросая долгие, задумчивые взгляды на Дину, на ее плавно подымавшуюся грудь, волосы, рассыпанные по теплому, прогретому за день дереву скамейки, на которой они сидели, Андрей не хотел думать о Липатове, но мысли сами лезли в голову, раздражая своей навязчивостью, мешая наслаждаться минутой. Его развитое в постоянных мечтаниях воображение, подогретое ревностью, рисовало подробнейшие в своей неотвратимости сцены ее жизни с другим мужчиной. Он хорошо понимал, что является лишь чем-то случайным, временным в ее жизни, и страдал от этого. Вот уже несколько дней он жил потрясенный, расслабленный, счастливый и несчастный одновременно. Благодарный Дине за то, что она поняла его, не оттолкнула и стала самым близким человеком, он в то же время осуждал ее и вконец запутался в своих чувствах. Но он ничего не спрашивал, а она молчала: и о поездке, и о том, какая роль в ее жизни отведена ему, Андрею.

— Ты что-то совсем притих. — Она разжала веки и откровенно потянулась всем телом. На белый батист платья ровно легло розовое отражение закатного, предгрозового неба. Воздух стал тяжелее, гуще и острее обозначились запахи. Тени древних, могучих дубов окрасились в багровые тона, краски вечера стали ярче. Воспаленным малиновым шаром закатывалось за парковые дали солнце. Становилось темнее и тише, даже лягушки, казалось, охрипли, и их стеклянная звонкость стала глуше.

— Хорошо молчать. Я вот смотрю на Антона, какой он все-таки у тебя спокойный. Его почти не слыхать!

— Да уж. Зато, когда грудной был, грыжу накричал, — улыбнулась Дина. Антон прятался в высокой траве, и его голубая панамка появлялась на поверхности лишь тогда, когда он подкарауливал очередного кузнечика и бросался на него, падал животом в мягкую, упругую зыбь травы, не замечая боли содранных коленок и сбитых локтей. Смешной и толстый, румяный и разгоряченный от усилий, он одним своим видом вызывал улыбку умиления.

— Знаешь, мне иногда не верится, что это — мой сын, — призналась Дина.