Она погрустнела, и взгляд ее, обращенный в прошлое, остановился, замер и словно повис в воздухе.

— Тихо здесь… — сказал Андрей и вывел ее таким образом из оцепенения. Она осторожно оглянулась и приложила палец к губам:

— А кому шуметь-то? Нет никого, понимаешь, нет. Всех схоронила. Сначала Дениса Михайловича, а потом Ираиду, она, видать, с тоски померла, ведь у нее, кроме Дениса, никого не было. Приезжали родственники его, откуда-то с Севера, даже на кладбище не сходили, деньги за похороны, правда, вернули мне, а потом всю ночь что-то искали в его комнате, долго искали, мебель двигали, стучали, гремели, как ненормальные, а утром, не попрощавшись, уехали. — Она перевела дыхание, и губы ее задрожали. — Я же тебе самого-то главного не рассказала! Помнишь Зоеньку? Ведь у нее, оказывается, сын есть, представляешь?! Ты уехал, и вскоре письмо пришло на ее имя. Не знаю уж, что было в нем, да только целые сутки она не показывалась, даже про кошек своих забыла. А следом и посылка пришла. Опять на ее имя, но без обратного адреса. Она долго смотрела на ящик, смотрела, а потом и говорит Денису: открой, мол, руки дрожат. А там лекарство и кофта. Она вроде бы и обрадовалась, но странная это была радость… Сразу после посылки Зоенька и слегла. Ты понимаешь, мы же все думали, что сын у нее либо помер, либо сидит. Тут здоровый свихнется, а что про больного-то человека говорить. Она же себе по телефону жизнь придумывала, все знали, но молчали…

Дина всхлипывала по-бабьи, громко, надрывно.

— Она все внучку ждала… Хочешь, я покажу тебе ее комнату? Нас под снос, так вишь — никого не вселяют. Ну, пошли-пошли, я там ничего не трогала, прихожу иногда, поплачу-поплачу, и легче становится.

Большая темная комната, железная кровать, стол, табурет, швейная машинка, детская кроватка, диван с полкой, а на ней детские игрушки, слоники.