Вот она, Ореховая улица. И дом стоит, и смородина растет. Он постучал, потом толкнул дверь и вошел.

— Есть кто живой?

Из глубины квартиры доносились голоса, смех, тихая музыка, и было трудно определить, в какой именно комнате шум. Тогда он вернулся и сильно хлопнул дверью. Сейчас же открылась дверь напротив и высунулась женская голова: светлые кудряшки, румяна на отекших щеках, недовольный взгляд густо подведенных глаз.

— Тебе чего?

Андрей не поверил своим глазам.

— Дина?

— Ну, Дина, дальше-то что? Водки нет, так что давай вали отседа!

— Какая водка, ты что? Ты не узнаешь меня?

— Стой, кажется, узнала, ведь это ты у меня на прошлой неделе пузырь в долг взял, так? Так, я тебя спрашиваю?

— Дина, я Андрей.

— Какой такой Андрей еще?

— Я жил у вас одно время, у Ираиды Аркадьевны…

И тут она ахнула, закрыв рот рукой, опустилась на табурет и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Ты мне верь, я хоть и выпимши, но узнала… Неужели это ты?

Ее позвали.

— Иди ты… — Дина выругалась, потом как-то вся обмякла, опустилась грудью на стол, и лицо ее приняло прежнее ласковое выражение. Она улыбнулась, и Андрей узнал в ней прежнюю Дину.

— Надо же — приехал! А мы все писем ждали, чего не написал?

Андрей не знал, что ответить: время изменило Дину до неузнаваемости. Он смотрел на ее руки, крепко зажатые между коленями, на опущенные располневшие плечи, стянутые выцветшим, застиранным халатиком, и вспомнился запах, теплый терпкий запах черного шелка, сухой блеск рассыпанных по груди волос, испуганные и влекущие к себе особенным, лишенным воли выражением глаза.

— Ты так смотришь на меня… Я изменилась, сама знаю. Вот как уехал Липатов в Москву, так у меня все и полетело кувырком. Антона-то он устроил в Суворовское училище, а я осталась одна. Он, конечно, как отец, правильно поступил: я не смогла бы дать ему ничего… Знаешь, Липатов помогает мне до сих пор, да только не нужны мне его переводы. Я сама зарабатываю, — она усмехнулась, — водкой вот приторговываю, прибыльное дело, знаешь…