Наступило утро последней битвы. В лагере шли молчаливые приготовления, все знали, что к концу этого дня многих уже не будет в живых.

Вариния, внешне спокойная, смотрела на сборы Спартака. За время этого ужасного похода их любовь только окрепла, стала еще чище и горячей. Она любила его с такой силой, о возможности которой и не подозревала, потому что поняла и узнала его. Любовь шла у нее об руку с огромным восхищением и гордостью, от сознания, что она принадлежит ему.

Собравшись, он повернулся к ней и заключил ее в свои объятья.

– Береги себя, Вариния… Уходи из лагеря с остальными женщинами и укройся где-нибудь. Я, быть может, не вернусь.

Она покачала головой.

– Не трать слов напрасно. Помнишь, что я тебе сказала в тот первый день? Будешь жив ты, буду жить и я, умрешь, и я умру…

Теперь он покачал головой.

– Нет. Я запрещаю тебе. Ты носишь под сердцем моего сына, ты должна жить наперекор всему.

Она резко высвободилась и отбежала на несколько шагов.

– Если не будет тебя, чтобы его защищать, он станет тем, кем ты не пожелал больше быть: рабом… Как ты можешь обрекать нас, его и меня, на подобную участь, которой ты сам готов избежать с помощью смерти? Нет, Спартак. Если ты погибнешь, ни он, ни я не будем жить, чтобы опять терпеть оковы и кнут!

Он не ответил, только вновь обнял ее и прижался губами к темноволосой головке.

– Может быть, ты и права… Но, любовь моя, я очень надеюсь вернуться с победой. Мы будем сражаться, как всегда, с таким упорством, что Крассу придется отступить. И все же прошу тебя, спрячься в укрытие.

Светало, и везде в лагере зазвучали трубы. В прохладных предрассветных сумерках близился час битвы. Спартаку подвели коня.