Это был великолепный конь белоснежной масти, тонконогий, с горделивой посадкой головы. Спартак взглянул на него, как будто никогда до сих пор его не видел. Это прекрасное животное тоже было частью жизни… Но Спартак знал, что не доживет до конца дня… Внезапно он выхватил из ножен свой меч и вонзил его в горло коню. Все произошло так быстро, что никто не успел и пальцем пошевельнуть. Конь рухнул замертво, обливаясь кровью. К ним бросился Антонин.

– Что ты наделал? Ты с ума сошел?

Спартак покачал головой, выпрямился и гордо взглянул на товарища.

– Он мне больше не нужен. Если мы проиграем эту битву, никому из нас никогда больше не понадобится конь. Если выиграем – у нас будет коней больше, чем мы пожелаем. Сегодня я буду сражаться пешим, как в начале… как когда-то на арене…

Это был полный разгром. К вечеру землю усеяли шестьдесят тысяч трупов восставших. Среди них Спартака не нашли. Видели, как он упал, но никто так и не нашел его труп, несмотря на поиски, произведенные по приказу Красса.

Шесть тысяч рабов попали в плен, не считая женщин и детей, захваченных в лагере. Они будут проданы в рабство.

Римляне завладели лагерем так быстро, что Вариния не успела покончить с собой, как намеревалась. Только она увидела вбежавших в палатку солдат, как была схвачена, связана по рукам и ногам. Ее вытолкнули из палатки. Она оказалась перед лицом высокого стройного человека в пурпуровом плаще, накинутом на блестящие золотые доспехи. Ее бросили к его ногам, но Вариния не опустила головы. Их взгляды скрестились как два кинжала.

– Это жена Спартака, – сказал кто-то. – Что будем с ней делать? Отдать ее солдатам?

Красс покачал головой. Он не мог оторвать взгляда от черноволосой женщины, такой прекрасной и гордой, с вызовом смотревшей на него.

– Нет, – ответил он. – Отведите ее ко мне. Я сам займусь ею…

Дом Красса в Капуе был ничуть не хуже его римского дворца. Все в нем было золото и мрамор, вокруг – сады с журчащими фонтанами, полого спускавшиеся к синему морю. Туда-то и привели Варинию. Однако к ее изумлению она оказалась не в помещении для рабов, а в самом хозяйском доме.