Конечно, за свою бурную жизнь, целиком отданную битвам и опасностям, ему не раз приходилось чувствовать грубое желание. И он удовлетворял его так же грубо, нимало не заботясь о чувствах своей очередной избранницы. Он всегда смотрел на женщин как на военную добычу, и ему и в голову не приходила мысль о любви. Он просто не знал, что это такое, да у него и времени не было узнать. «За бога, короля и прекрасных дам…», – такой клич бросали перед боем рыцари на турнирах, но Серволь из этой троицы всегда служил лишь двум первым лицам. Поэтому он и не понимал, что с ним происходит, откуда на него обрушилась эта буря чувств, необъяснимая и сводящая с ума…

Он упал на стул с высокой резной спинкой, стоящий в углу у камина, и обхватил голову руками. В его воспаленном мозгу теснились мысли, одна безумнее другой. Например, броситься в комнату, где по его приказу заперли Дебору, и овладеть ею, пусть даже силой. Но его удерживала мысль о Бернаре Дона…

Для этого жестокого человека, которого его жертвы считали негодяем без чести и совести, боевое братство не было пустым звуком. Ворон ворону глаз не выклюет, и Серволь ревностно следил за тем, чтобы в эскадронах, составлявших его «Великое войско», всегда царил дух дружбы. Изнасиловать еврейку означало оскорбить Дона, который и так уже был раздражен. Нет, этого он не допустит…

Откинув голову на жесткую спинку стула, Архиерей провел по лбу сухой горячей рукой. Что это он здесь расстонался? В его жизни ничего не изменилось. Он по-прежнему тот, кем всегда хотел быть: могущественный военачальник, с которым вынуждены считаться короли.

Какой же однако долгий путь он прошел с того дня, как юным гасконским кадетом он покинул свою деревеньку Серволь у реки Дордонь, чтобы вступить в войско под командованием маршала Неля! За его блестящие боевые заслуги король сделал его сеньором Шатонеф-сюр-Шарант, затем назначил капитаном над войсками Эвре, а затем и Бомон-ле-Роже. Потом наступил день великого, ужасного поражения, ставший однако для него днем наивысшей славы.