Маркиз рухнул на мягкое сиденье экипажа. Ругань, срывающаяся с его губ, становилась все более яростной, грубой и непристойной.

Он пришел в себя только через пять минут, сообразив, что Друзилла сидит прямо и неподвижно. У него промелькнуло в голове, что другая на ее месте набросилась бы на него с упреками или заткнула бы уши, чтобы не слышать этот поток непристойностей.

Слова замерли у него на губах, он еще раз посмотрел на молчаливую фигуру рядом с ним.

«Боже мой, — подумал он. — У нее вид самой настоящей служанки».

Эта мысль вывела его из себя, и он опять принялся ругаться.

— Господь всемогущий! — вскричал он. — Я стану посмешищем всего Сент-Джеймса! Ты только представь себе, как они станут издеваться надо мной! «Холостой маркиз», тот самый, который образовал свой собственный Клуб Холостяков со штрафом в пятьсот гиней с каждого, кто женится. И единственным оправданием тому, кто связал себя узами брака, может служить божественная…

Внезапно он замолчал, осознав, что его слова звучат очень оскорбительно.

В конце концов, Друзилла — его кузина, и единственным положительным моментом во всем этом кошмаре является то, что она благородной крови, а не какая-то простолюдинка

И в то же время, разве может мужчина гордиться такой женой, разве может ее внешность — именно это только что чуть не сорвалось с его губ — служить ему убедительным оправданием окончания холостяцкой жизни.

Однако чувство стыда за то, что он втянул ее в эту историю, не покидало его, поэтому, хоть и неласково, он проговорил:

— Полагаю, мне следует извиниться.

— В этом нет надобности, — чистым спокойным голосом ответила Друзилла, что разозлило его гораздо больше, чем, если бы она была взволнована или подавлена.

Потом она сняла очки — это было, казалось, первым ее движением с тех пор, как они сели в экипаж, — и, приоткрыв окно, выбросила их на дорогу.