Через десять минут она переодела меня в узкие черные брюки, которые только-только распаковала, и бледно-розовую блузку с кружевным воротничком — ее Поппи достала из собственного гардероба. Еще она одолжила мне черный черепаховый обруч: им я убрала назад непокорные светлые волосы.

— Вуаля! — Поппи отступила, чтобы полюбоваться делом своих рук. — Сейчас нанесем тени на тон светлее, губы и щеки подрумяним — будешь вылитая француженка!

Для завершения образа Поппи мастерски повязала мне на шею тонкий шарфик. Должна признать, перемены в облике приятно меня удивили.

— Я действительно похожа на француженку…

— Чудесно выглядишь! — Поппи засияла от гордости. — Ну, идем?

Наша контора размещалась в старом доме, стоявшем позади музея Орсе; по словам Поппи, этот музей с работами импрессионистов понравится мне куда больше, чем необъятный Лувр. Даже снаружи он выглядел потрясающе. С удовольствием взяв на себя роль гида, Поппи рассказала, что до Второй мировой здесь был железнодорожный вокзал. Я почти воочию увидела, как толпы парижан высыпают из этого длинного, богато украшенного здания, протянувшегося на несколько кварталов вдоль Сены. Двое огромных стеклянных часов показывали время, отбрасывая блики на тротуар.

— Вот мы и пришли, — сказала Поппи у входа в старое офисное здание за музеем.

Узкий коридор привел нас к широкой двери, покрытой сусальным золотом. Поппи открыла ее ключом, и мы шагнули внутрь.

— О! — удивилась я, когда включился свет.

Я-то думала, что у пиар-агентства такой знаменитости, как Гийом Риш, контора будет покрупнее. В кабинете едва уместились два больших письменных стола, один из которых явно принадлежал Поппи: он был завален бумагами, фотографиями и книжками по практической психологии.

Второй стол был немного меньше, и возле него ютился не плюшевый вращающийся стул, а обычный, с твердой спинкой. Рядом на стене висела черно-белая фотография Эйфелевой башни, а на пустом столе одиноко маячил монитор.