В иные вечера он так засиживался за газетой, что забывал зайти на вечерний самовар к соседу.

Жолдас-ага, в такие дни долго не дававший жене команду заносить самовар, поглядывал за тщательно выкрашенную низкую изгородь, разделявшую их дворы, и, не видя обычно копавшегося во дворе соседа, думал: "Загрустил Акрам без Верочки, и не время бередить его раны". Он сам заносил самовар в дом и, улыбаясь в свои редкие приспущенные усы, озорно грозил: "Погоди, друг мой, сосед, женим мы тебя. Негоже человеку в старости одному оставаться. Дай только срок, чтоб по-людски все было, уж больно высоки наши годы для насмешек, и не нам дурные примеры подавать молодым и топтать не нами заведенный порядок..."

А его друг в это время перечитывал уже, наверное, в сотый раз: "Блондинка, хрупкого сложения, хотела бы выйти замуж за доброго, пожилого человека в сельской местности..." -- и уносился мыслями то к "хрупкой блондинке, уставшей от города, шума и личных неудач в жизни", то в Крым, к "брюнетке крепкого телосложения", жившей в огромном доме с садом, спускающимся к ласковому морю. В объявлении брюнетки его настораживало условие: "мужчина высокого роста". Хотя Акрам Галиевич и вышел ростом, но гигантом не был, а что имела в виду "вдова пятидесяти лет", было не совсем ясно. Вдове, наверное, подошел бы другой его сосед, почти двухметровый Иван Гаврилюк, так с того собственная жена глаз не спускала, и не то что в Крым -- в соседние колхозы на сельхозработы не отпускала без скандала с Ивановым начальством. Может быть, Иван и сбежал бы в Крым, в дом с садом на берегу моря,-- уж он-то наверняка подходил всем требованиям вдовы кроме, пожалуй, цветоводства,-- но у него не было такой бесценной газеты, способной круто изменить его жизнь.