На почтовой станции все развеселились, когда она спросила, как доехать до имения Маккэрна.

– Маккэрна? – переспросил человек за прилавком. – До его имения?

Если бы уголки его рта не подергивались, Темперанс подумала бы, что она не туда попала. Разве Джеймс Маккэрн не владел имением? И разве владеть имением ничего не значит?

Но, судя по настроению почтальона и еще четырех мужчин, вопрос Темперанс их необыкновенно развеселил.

Она замерзла, устала и хотела есть. Она злилась. Последние сутки в ее жизни были настоящим адом. Темперанс не верила, что все это происходит с ней до самого последнего момента, когда мама проводила ее до нагруженной доверху кареты. Ей казалось, что вот-вот мама дотронется до ее плеча и скажет:

– Нет, Ангус, ты поступаешь неправильно, и мы все втроем, вместе с моей любимой дочерью, немедленно возвращаемся в Нью-Йорк.

Но ничего похожего мама не произносила. Напротив, она словно набиралась сил по мере приближения дня отъезда. Первые полгода их жизни в Шотландии Мелани пряталась в зашторенной комнате и принимала порошки от головной боли четыре раза в неделю. Зато в течение двух недель до отъезда дочери мать превратилась в динамо-машину. Она занялась упаковкой вещей дочери, словно та уезжала навсегда.

– Зачем мне бальное платье? – сказала Темперанс. – Я еду всего на несколько недель.

– Племянник Ангуса живет в замке, и я уверена, что там будут веселые вечеринки, – бодро произнесла Мелани. – Я вышлю тебе все, о чем ты попросишь, кроме денег. Мистер Маккэрн запретил мне это делать.

– Значит, ты можешь мне выслать то, что покупают за деньги, но только не мои деньги? Я правильно поняла?

– Дорогая, по-моему, у меня снова начинается головная боль. Ты не могла бы...

– Позвать твоего мужа? – спросила Темперанс, но мать, казалось, не слышала горечи и боли в голосе дочери.

Темперанс провела две недели до отъезда, не встречаясь ни с кем и объявив, что скоро возвращается в Америку. После короткого отдыха. Да она скорее изжарилась бы в аду, чем сказала кому-нибудь, что отчим шантажирует ее.