Генри Фостер, владелец гостиницы, давно уже блевал бы в эти самые горшки, если бы он, Джеймс Эллиот, не делал того, что ему сказали. На какой-то миг в его глазах вспыхнула неприкрытая злоба. Господи, с каким наслаждением он бы дал Генри пинка в толстую, вислую задницу и спустил его с ближайшей лестницы!

Но у него на шее жена и дочь. Пропади они обе пропадом.

Дочь. От одной только мысли о ней Эллиота передернуло. Сопливая маленькая тварь. Это из-за нее на левой руке у него теперь нет большого пальца. Мучительное воспоминание каленым железом жгло его душу.

Несчастье случилось прошлой осенью. Он рубил дрова, когда это сатанинское отродье подковыляло к нему и неожиданно толкнуло под руку… Джеймс завопил от нестерпимой боли и с ужасом уставился на валявшийся, на земле окровавленный большой палец. В неописуемой ярости он схватил полено и, что было силы, запустил в маленькую стерву. Она изувечила его на всю жизнь…

Зато теперь она тоже калека, радостно подумалось ему.

– Джеймс… Подойди поближе, Джеймс.

Эллиот с трудом удержался от страстного желания послать графа к черту, встал со стула и сделал то, что было велено.

– Какое сегодня число, Джеймс?

– Одиннадцатое марта, милорд.

Чарльз Тремейн с трудом повернул голову на подушке:

– Я здесь уже две недели. А ведь собирался в середине месяца быть дома. – С его сухих, потрескавшихся губ слетел, едва слышный, вздох. – Врач был прав. Нужно было послать за моей женой, за моей дорогой Сильвией. Но я был просто уверен, что немочь скоро отпустит меня и я продолжу путь в Йоркшир к семье. Мне и в голову не приходило, что все может обернуться так плохо… Я был слишком упрям и теперь больше не увижу моих мальчиков – Джайлза и Дамиана. И больше не обниму мою нежную жену. – Глаза графа наполнились слезами. – Сейчас я понимаю это, но уже слишком поздно…