Вот так, Уотсон. Говорить, кажется, было больше не о чем, и я удалился со всем доступным мне холодным достоинством. Однако, когда я уже взялся за дверную ручку, барон остановил меня.

"Да, кстати, мистер Холмс, - спросил барон, - вы знали французского сыщика Лебрана?"

"Знал", - ответил я.

"Вам известно, какое его постигло несчастье?"

"Я слышал, что неподалеку от Монмартра его будто бы избили какие-то хулиганы, и он на всю жизнь остался калекой".

"Совершенно верно, мистер Холмс. По странному совпадению, всего за неделю до этого события он начал приставать к людям с расспросами о моих делах. Не стоит этим заниматься, мистер Холмс. Кое-кто уже убедился, что это не приносит счастья. Шагайте своей дорогой, а мне позвольте шагать своей. Это мое последнее слово. Прощайте!"

Такие вот пироги, Уотсон. Теперь вы знаете все.

- Кажется, барон - опасный человек.

- Чрезвычайно опасный. На какого-нибудь задиристого бахвала я бы и внимания не обратил, но барон - из тех людей, которые далеко не все свои мысли облекают в слова.

- Неужели вы непременно должны ему мешать? А может, пускай себе женится на девушке? Какое это имеет значение?

- Очень большое, если учесть, что он, вне всякого сомнения, убил свою первую жену. Допивайте кофе и пойдемте-ка со мной: наш весельчак Шинвел давно нас ждет.

Мы и вправду застали его у себя. Это был крупный, грубоватый краснолицый мужчина болезненного вида. Лишь живые черные глаза выдавали в нем большого хитреца. Держался он, словно король в своем королевстве. Рядом с ним на кушетке сидела одна из его воспитанниц - худощавая, подвижная как огонь молодая женщина с бледным настороженным лицом, еще юным, но уже успевшим увянуть от жизни, полной горечи и порока. Тяжкие годы оставили на ее облике нездоровый след.