— То, что ты так высоко ценишь наши отношения, для меня очень важно, Джеймс. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным платить мне за дружбу. Это скверно пахнет, — сухо отозвалась Тэмсин.

— Ни о каком подкупе и речи быть не может. Мне вдвойне приятно украсить бриллиантами такую блистательную женщину, как ты, — сладостно проговорил пожилой джентльмен.

— За подарок спасибо. Но в дальнейшем воздержись, пожалуйста, от демонстрации щедрости. Каким бы независимым человеком я ни слыла, прослыть еще и содержанкой мне бы не хотелось, — сказала Тэмсин, когда они опустились на канапе возле стены.

— Папочка, скоро бал кончится, а ты еще не танцевал со мной, — нарочито капризно прощебетала подлетевшая к отцу Аннабел.

Тэмсин обеспокоенно посмотрела на Джеймса, который без колебания собирался составить пару дочери, чему она бессильна была помешать, пообещав не открывать дочерям тайну его болезни. Она приняла позицию невмешательства и молча отпустила его, чувствуя себя почему-то виноватой перед Аннабел.

— Прости меня, кнопка, я думал, ты веселишься с друзьями. И Бруно тебе больше годится в компанию, чем старый отец.

— Давина вот-вот оставит родительский дом, младшей сестренке нужен папа, чтобы не чувствовать себя всеми покинутой, — рассудил итальянец, спутник Аннабел, подобного которому Тэмсин никогда видеть не приходилось.

Было в этом человеке что-то фатальное. То ли усталые глаза под тяжелыми веками, то ли жесткий изгиб бровей, то ли сурово сложенные выразительные губы, бескомпромиссно выточенные скулы, так же как и жесткий подбородок с наметками неукротимой щетины. Все это производило сильный эффект.

Тэмсин, будучи очень красивой женщиной, была равнодушна к внешнему благообразию встречающихся ей людей, не испытывая к ним бессознательного влечения или отторжения. Пропорции и гармония были категориями ее дизайнерского ремесла. Если ее что и поражало в людях, то внутреннее наполнение образов. Это неопределенное, еле уловимое, не разлагаемое на компоненты заставляло сердце девушки стучать быстрей.