– Иди-ка сюда, старуха, раздвинь ноги.

Мать не хотела:

– Угомонись, ты пьян в стельку.

– То, что я пьян, ничего не значит…

– Нет, я не желаю.

– А? Что такое?

Мой отец был сильным мужчиной, с огромными усами и необузданностью во взгляде. Я увидела, как он загрёб мать, сорвал с неё ночную сорочку, сжал ей обе груди и швырнул на кровать таким манером, что тут же оказался на ней. Мать раскинула ноги поперек кровати и больше не сопротивлялась. Она только сказала:

– Погаси свет!

Отец же, повозившись на ней, прикрикнул:

– Да ты вставишь его, наконец?! Чёрт подери!

– Сперва погаси свет, неровен час, проснётся кто-нибудь из детей…

Он промычал только:

– А ерунда, они крепко спят.

И остался лежать на ней, а вслед за тем начались его толчки, и я услышала голос матери:

– Ах, как хорошо, послушай, какая большая у тебя сегодня кувалда, ах, помедленнее, лучше медленно вперёд и назад, и как можно глубже, как можно глубже…Теперь быстрее, быстрее… бы-ыстрее… а сейчас брызгай, брызгай, как ты умеешь!! А-а-а-а-а!

Отец издал мощное рычание, и потом оба затихли. Спустя некоторое время они погасили лампу, и вскоре я услышала, как они в два голоса захрапели. Я выскользнула из постели и на цыпочках прокралась к дивану, на котором спал Франц. Он бодрствовал. И хотя со своего места ничего видеть не мог, однако всё слышал. Через мгновение он уже был на мне. Но я перевернулась, улеглась на живот, как научил меня Роберт, и предложила обработать себя сзади. Мы действовали исключительно тихо, и нас никто не услышал. Но я при этом обратила внимание, что ночью и нагишом, как мы оба были, оказалось гораздо приятнее. Отныне мы понемногу совокуплялись, осмеливаясь на это по ночам и чувствуя себя увереннее, поскольку знали, что все спят.