Неожиданно он почувствовал, как жаркое тело Чхойдзом прижалось к нему сзади и маленькие горячие руки обняли его, пытаясь согреть. Порхнув по его груди, они двинулись вниз, устремляясь к его уже успокоившейся плоти.

– Нет! – крикнул Дордже, отрывая от себя эти ласкающие руки и поворачиваясь лицом к их владелице.

Чхойдзом, отступив на шаг, испуганно посмотрела на него.

– Нет! – еще раз повторил Дордже. – Оставь меня в покое! – и он с силой толкнул ее в грудь.

Не удержавшись на ногах, Чхойдзом упала навзничь.

Ему вдруг захотелось бить и даже топтать ее ногами за то, что она ввела его в искушение, за то, что заставила совершить великий грех. Но, глядя на покорно лежащую перед ним Чхойдзом, он почувствовал, как однажды уже взведенная пружина страсти вновь начинает раскручиваться где-то внутри него.

Увидев, как его плоть дрогнула, наполняясь новой силой, Чхойдзом широко развела ноги и чуть приподняла бедра в приглашающем движении.

Он бросился на нее, рывком ворвался в уже знакомую глубину и, страдая от собственной слабости, не дающей ему совладать с охватившим его вожделением, впился зубами в ее призывно торчащий сосок.

Чхойдзом дернулась и, сладострастно вскрикнув, всем телом устремилась к нему навстречу. Он, уже не сдерживаясь, начал кусать ее грудь и шею, оставляя на них глубокие следы с проступающей кровавой росой. Обуреваемый новой страстью – страстью всех насильников мира, с наслаждением терзающих свои жертвы, – он погружался в темный омут упоения чужой болью. Но его жертва разделяла это наслаждение с ним, и на краю его опьяненного страстью сознания вдруг вспыхнула смятенная мысль, что от той демонической бездны, в которую неудержимо увлекала его Чхойдзом, его уже не уберегут никакие молитвы и посты. Он будет падать в нее, одолеваемый все новыми пороками…