Какой-то лихач на синем фургоне подрезал ей путь, Стеф резко притормозила. На некоторое время она отвлеклась от тягостных мыслей, стараясь соблюдать осторожность на переполненном машинами шоссе, и, только когда после большой транспортной развязки поток автомобилей поредел, смогла несколько расслабиться, вновь погрузившись в невеселые раздумья.

Она больше не хотела притворяться, что осталась прежней Стеф. А именно это ей приходилось делать в письмах к Айрин и в редких телефонных разговорах с другими сестрами — Кэт и Вики. В их семье Стеф считалась «хорошей девочкой».

Тихая, скромная, сговорчивая, готовая к компромиссам, имеющая редкий дар терпеливо выслушивать чужие жалобы и сопереживать чужим неприятностям, но никого не загружающая своими проблемами. И вовсе не потому, что она была столь уж уверена в себе.

В глубине души Стеф прекрасно понимала, что если и умела слушать других, то лишь потому, что всегда хотела быть приятной в общении и соответствовать представлениям о ней остальных членов семьи. Стеф старалась, чтобы родные думали о ней как о сильной и самоотверженной личности. И они действительно так думали, хотя на самом деле в ней не было и следа подобных качеств. Однако Стеф продолжала играть роль по этим правилам, так до конца и не ответив себе, почему она так дорожит чужим одобрением, как будто мнение о ней близких для нее важнее, чем ее собственное.

А может, так оно и есть? — устало подумала Стеф. Считалось, что из четырех сестер Гринуэй она, третья по старшинству, в свои двадцать девять лет преуспела больше всех. Но теперь у нее нет больше ни сил, ни желания поддерживать и далее этот семейный миф. Она возвращается домой. С разбитой жизнью и рухнувшими надеждами.

В доме Джеффри Дартвелла Уиндхема, в Хэмпстеде, телефон звонил уже битый час. Билл, мысленно чертыхаясь, набрал номер в шестой раз, когда наконец в трубке раздался хриплый со сна голос матери Джеффа.