Теперь он частенько заруливал к нам в гости, и мы устраивали совместные вечеринки. Мы, если так можно сказать, даже дружили семьями. С одной стороны я и Лина, с другой — брат с очередной жертвой его честных глаз и непревзойденного умения вешать на уши дурам лапшу. При этом период полураспада любовной страсти к очередной дуре обычно равнялся у Леонида неделе, потом пылкое течение стремительно угасало, в течение еще одной недели резко сходило на «нет», после чего нам с Линой бывала представлена очередная Света или Марина. А о прошлой Маше или Тамаре рекомендовалось забыть. Как о не оправдавшей высокого доверия моего брата. Третьим пунктом в списке ценностей, которыми я мог бы гордиться, после Лины и Леонида стояла дача. Вместе с участком она тянула на семьдесят тысяч баксов и была чем-то вроде кубышки, в которой отложено кое-что на черный день.

Дача мне досталась от деда, а ему, в свою очередь, ее выделили сразу после войны, как полковнику смерша, орденоносцу и Бог еще знает кому — дед не любил распространяться о своем прошлом. Участок в одиннадцать соток с двухэтажным зимним коттеджем был передан ему в пожизненное пользование без права передачи в наследство, но это как-то забылось в бардаке девяносто второго года, когда дедушка отошел в мир иной, а дача, соответственно, отошла моей матери. На волне повальной приватизации я без труда оформил ее на себя, затратив на это просто смешные деньги. И стал там жить-поживать, заботы не знать, мед-пиво пить, девчонок водить… Короче, дача пришлась мне в тему.

Несмотря на более чем полувековой возраст и сгнившую в одном месте крышу, дом был вполне пригоден для жилья даже в зимнее время, чем я и пользовался еще два года назад, пока после смерти матери мне не досталась двухкомнатная квартирка в Купчине. Теперь зимой мы с Лииной жили там, ибо затраты на отопление огромного двухэтажного дома съедали почти всю мою куцую зарплату врача «скорой помощи».