— Чтобы приветствовать нового вождя клана, как это принято в Шотландии. Все с нетерпением ждали вашего возвращения.

Герцог ничего не ответил на это.

В самом деле, после такого заявления трудно было сказать, что он вообще-то и не собирался возвращаться.

Герцог вспоминал, как члены клана приветствовали его отца — на собраниях клана, куда мальчик не допускался, и на праздновании Рождества, где он бывал вместе с отцом.

Теперь герцог понимал, что вождь, как и в стародавние времена, представляется членам клана каким-то высшим существом, почти богом. И глупо было надеяться, что это первобытное преклонение осталось в прошлом.

Герцог жалел, что не написал Данблейну в своем письме, чтобы тот не устраивал из его приезда шумихи. Ему не нужны никакие церемонии; он не хочет, чтобы эти дикари плясали вокруг него, словно африканцы вокруг своего божка!

Но герцог понимал, что, даже если бы он написал об этом, никто не принял бы его слов всерьез.

Вождь — отец своего клана: как прежде, он властен над жизнью и смертью своих людей; как прежде, отвечает за их благополучие.

Разве не читал он об этом во время учебы в Оксфорде? Герцог припомнил, как объяснялось в учебнике истории положение вождей во время мятежей 1715 и 1745 годов:

«Власть вождя, как владельца земли, полководца, судьи и» отца народа «, была абсолютна и непререкаема; впрочем, в некоторых случаях он мог советоваться с членами своей семьи и наиболее уважаемыми членами клана».

«Одно я знаю точно, — мрачно подумал герцог, — у меня нет ни семьи, ни желания с кем-либо советоваться». Отца его, слава богу, нет в живых; покинула этот мир и сестра Дженет.

Остался Торквил — безмозглый юнец, из-за которого герцогу пришлось покинуть уютный и цивилизованный Лондон.

Впрочем, сообразил герцог, наверняка есть еще какие-нибудь дальние родственники, которых он не помнит. И он как бы между прочим поинтересовался у Данблейна: