Это Алекс так все Ире переводил. Сама она по-немецки ни бум-бум, у них в школе французский был. Стоит новоиспеченная фрау Зоммерфельд и только глазами хлопает: ни спросить, ни сказать.

За все время только эти два слова и выучила: «Nein» и «Ordnung». Некогда, да и не с кем было разговаривать. Муж целыми днями на работе, а она дома одна с маленьким. В отдельной двухкомнатной квартире.

Это в ГДР хорошо поставлено было. Ничего не скажешь. Каждая молодая семья получала отдельную квартиру. И не через десять лет после постановки на очередь, а сразу, как поженились.

С одной стороны, вроде бы чего еще Ирочке и желать, сама себе хозяйка, с другой — словом перекинуться не с кем. Сто раз родную коммуналочку вспомнишь. Там соседки на кухне, пока обед готовят, о чем только не переговорят: и о новых фильмах, и о большой политике, и о том, как из плавленого сырка «Дружба» и селедки с морковкой сделать почти что настоящую красную икру (впрочем, это тоже большая политика), и о том, с кем же все-таки нынче Галька-дворничиха живет.

И не захочешь, да язык выучишь. Соседушки живо растолкуют, что к чему.

Алекс с Ирочкой ссорились. Муж требовал, чтобы она неукоснительно выполняла рекомендации фрау доктора — ни под каким видом к плачущему ребенку между кормлениями не подходила.

Она не могла. Честно попыталась, но не выдержала и получаса. Какой может быть «Ordnung», когда сын плачет. Сердце ведь не камень!

От усталости и недосыпа Ира с ног валилась, потом приспособилась. Утром встанет, покормит ребенка и опять спать. И мальчика с собой берет, в свою постель. Так и спят вместе, отсыпаются. Пока Алекс на работе, тишь у них с Шурчиком, гладь да божья благодать!

Вечером муж приходит, и начинается «Ordnung!».

Мальчик кричит, Ира плачет, Алекс злится. Кому, спрашивается, хуже от такого порядка? Чем порядки наводить, лучше бы взял сына на руки да погулял с ним пару часиков на улице, ребенок совсем без свежего воздуха растет. Ирочка ведь не резиновая, не может разорваться, чтобы все успевать и по дому, и с ребенком.