— Ты винишь ее за это?
— Нет, конечно. Я сейчас никого не виню, кроме себя. Полагаю, это уже прогресс.
Промозглый ветер продувал ее через открытый ворот блузки. Она схватилась за лацканы своего плаща.
— Я не буду спрашивать тебя о жене, — проронила она. — Хотя очень хотелось бы.
— Ты имеешь в виду Джин?
Она утвердительно кивнула, понимая, что они пока не могут говорить о Регине. Вероятно, вообще не смогут.
— О, о Джин я могу говорить. — Кажется, он избавился от дрожи в голосе, которая преследовала его в ресторане. Линда подумала, что горе может проявляться произвольно: в одни моменты оно становится нестерпимым, в другие это просто эпизоды неприятной истории. — Я ее не виню, — добавил он. — Я уже это говорил. Она была хорошей женщиной. Думаю, такой и осталась.
— Ты с ней не встречаешься?
— О Боже, нет. Очевидно, ни один из нас не смог бы этого вынести. Примерно через год она переехала в глубь страны, в Индианаполис, откуда она родом. Наверное, из соображений безопасности. Никакого океана. Полагаю, она по-прежнему одна. Да, я знаю, действительно так оно и есть. Иногда она пишет Ричу.
«Ну почему Томас продолжает мучить себя этим океаном?»
Они дошли до здания, выглядевшего как промышленное предприятие. Ей вспомнилось Рождество — это было много лет назад, когда они с Томасом бродили по пустым улицам Бостона, единственные люди в покинутой людьми Вселенной. Но потом ее пронзила тревожная мысль: хотя она помнила этот день, ощущение бесконечности, которое они испытывали, обещания и ожидание счастья, прозрачность воздуха — всего этого она не смогла почувствовать. Линда обнаружила, что ее тревожит неспособность чувствовать прошлое. Такая отрешенность от собственных ощущений действительно беспокоила.
Юбка ее съехала набок, пока они шли, она разбила свои туфли. Даже в такую холодную неприветливую погоду она чувствовала рядом с собой тепло Томаса. Его плечи как-то сжались, словно он стеснялся самого себя. Его физическое присутствие было знакомым и в то же время чужим. Все клетки его тела были другими, трижды изменившимися.