Сейчас она собирала эти старые школьные прописи, маленькие хранилища прекрасного почерка. Это было искусство, вновь открытое искусство, — в этом она не сомневалась. Некоторые страницы она вставила в рамочки и повесила на стене кабинет а у себя дома. Эти тетрадки, обычные домашние задания неизвестных женщин, уже давно умерших, почти ничего не стоили — вряд ли ей приходилось платить больше пяти или десяти долларов за тетрадь в магазине подержанных книг, — и все же они ей очень нравились. Она была убеждена, что для нее сочинительство именно в самом процессе появления строк на бумаге, хотя ее почерк ухудшился до невозможности, превратившись почти в какую-то шифровку.

Она встала с кровати и надела очки. Взглянула в зеркало. Сегодня на ней будут длинные серьги из розового люцита

Коктейль был организован в помещении, специально зарезервированным для подобных мероприятий. Вид за окном оставлял приятное впечатление, хотя сейчас город был серым и мрачным. Свет беспорядочно мигал, и невозможно было избавиться от навязчивых мыслей о том, что где-то раздеваются женщины, а мужчины, ослабив узлы галстуков, наливают выпивку. Хотя, как знать, возможно, все будет иначе, воображение рисовало и более абсурдные сценарии.

Под порывом ветра задрожало окно. Свет на мгновение потускнел, и разговор тут же прервался. Она не смогла удержаться, чтобы не подумать о панике в темноте отеля, о руках, нащупывающих путь. В разговор пробивалась какая-то ужасная музыка, напоминающая надоедливую мелодию, звучавшую в лифте. Она не видела ни одного знакомого лица, и это ее огорчало. Когда она пришла, собралось человек двадцать пять. Большинство что-то пили, и многие начали уже сбиваться в группы. Вдоль одной стены тянулся стол, уставленный стандартными закусками. Сунув сумочку под стул у двери, она направилась к бару. Она попросила бокал вина, подумав, что шардоне не очень гармонирует с розовым ковром в холле, более подходящим для коронации, и с высокими букетами, — и в этом была права.