Потом, когда он в экстазе признался, что у него герпес, этот момент в конце концов стоил ему места работы (почему сегодня ее мысли так настроены против мужчин?); не очень красивая женщина, танцующая обнаженной перед этим зеркалом, чего бы она никогда не сделала у себя дома и, возможно, уже никогда не сделает (ну вот, так-то лучше). Она сняла очки, чтобы не видеть всей комнаты. Оперлась о спинку кровати и закрыла глаза.

Больше сказать было нечего. Она все сказала. Она уже написала все стихи, которые могла написать. Хотя вдохновение дарило ей образы значительные, наполненные сокровенным, она была заурядным поэтом. Возможно, ей хотелось достичь недостижимого. Сегодня вечером она как всегда поскорее перейдет к вопросам и ответам, позволив аудитории овладеть настроением. К счастью, все закончится очень быстро. Она ценила литературные фестивали именно за это: она будет лишь одной из многих прозаиков и поэтов (прозаики, как всегда, в большинстве), более известных, чем она сама. Она знала, что, прежде чем идти на коктейль, нужно внимательно изучить программу, — иногда это помогало пораньше найти какого-нибудь знакомого, чтобы не оказаться в затруднительном положении; но если она взглянет на программу, вечер для нее наступит слишком рано, и она отказалась от этого соблазна. Как же она заботится о себе, словно в ней было что-то нежное, уязвимое, нуждающееся в защите.

С улицы (двенадцатью этажами ниже) донесся грохот работающей большой машины. В коридоре зазвучали голоса, мужской и женский, причем явно раздраженные.

Процесс писания был для нее не чем иным, как потворством своим желаниям. Она до сих пор помнила это утонченное физическое наслаждение (лекарство от печали?), которое ощущала, когда выводила первые карандашные буквы на жирных линиях, свою первую ученическую тетрадь с прописями, в которой она отрабатывала наклонный почерк, пытаясь воспроизвести написанные синим курсивом буквы (размашистое Б, «бережливость», элегантное З, «зависть»).