– Режиссер. То, что происходит на улицах – подготовка к реформе судебной системы. Стабилистам нужен хаос как оправдание судебного беспредела. И они ввергнут всю планету в хаос. Тони… Ищи убежище, Тони. Семь Холмов – хорошее убежище на ближайшие два-три года.

В полвторого ночи – настойчивые звонки в дверь. За окном – дождь.

– Началось…

– Не открывай, – лепечет Сонька, – я в милицию звоню.

– Только милиция так и может ночью звонить, – отбираю у Соньки телефон, вооружаюсь кочергой и крадусь ко входной двери.

– Кто там? – Боже, голос как у курицы с перерезанным горлом.

– Тони, открой!

Мамочка моя, Элла со здоровенным столитровым гомеостатом. Пропускаю ее в квартиру и запираю дверь на все замки. Элла мечется по гостиной, всхлипывая отодвигает от стенки диван, выдергивает из розетки вилку торшера, втыкает шнур своего сундука. Просыпается и начинает хныкать Сонькин звереныш. Элла подвывает ему в закутке за диваном, обнимая гомеостат. А ведь в нем одни аварийные аккумуляторы больше пуда весят. Сажусь на корточки рядом с ней, глажу по щеке.

– Успокойся, милая.

– Тони, помоги мне. Я случайно узнала. В дирекцию секретный факс пришел, а я по институту в ночь дежурила. Как раз в предбаннике чай пила. Разгоняют наш институт! И нашу лабораторию – в первую голову. Приказано собрать все материалы и уничтожить в присутствии эмиссара Желтого дома. Пятнадцать лет труда, понимаешь! Сжечь все, что мы делали, все, чего достигли.

– Элли, милая, но я-то чем помочь могу?

– Ты можешь, – зашептала она, схватив меня за руку. – Я бы сама, но не могу, у меня группа крови неподходящая. У тебя все подходит – группа крови, резус, срок, совместимость. Все готово, понимаешь! Все еще неделю назад готово было! Мы подали заявку на арестантку с одной беременностью. Я еще тогда своих, институтских по медкартам проверила. Но тебя просить побоялась. Арестантку выписала. Со дня на день ждали. А вместо нее – факс! Образец долго храниться не может, понимаешь? Он живой!