Машина завелась...

– Нужно посмотреть, что с животным, – рассудительно сказал Стариков.

Дребезжа покрышкой, они выехали на полотно.

– Вот он, – сказал Стариков.

Лось лежал неподвижно, судорожно вытянув мосластые ноги. Темная шерсть на боку слиплась от крови. Над мордой с въедливым звоном клубились комары... Вотчин плаксиво скривил полное лицо.

– Черт его дернул выскочить на дорогу, – сокрушался он. Ему было жалко лесного великана, а еще больше себя.

– Подожди, – сказал Стариков. Он присел на корточки и, вынув из кармана носовой платок, стер копошащуюся массу с морды животного. – Смотри-ка! Вотчин уставился на испачканный платок.

– Меня сейчас стошнит,– сдавленно сказал Шустров.

– Вы, городские, ни черта не понимаете, – сказал Стариков, поднимаясь и отряхивая руки. – Он бы все равно сдох. Вишь, как его комары обработали?..

–Так это что? – с надеждой спросил Вотчин. – Выходит, он сам под колеса бросился? Так, товарищ генерал-полковник? Алексей Иванович?

– Так, так, не тарахти, – сказал Шустров. – Ладно, поехали, меня эти сволочи уже достали. Отмахиваясь, он направился к машине, и в это мгновение на дорогу набежала легкая тень. Над лесом поднялось сероватое облачко, заслоняя солнце. Оно вытянулось и сплющилось, как блин. Воздух наполнился невыносимым для зубов звоном... В воздухе мгновенно сгустилось зудящее комариное облачко. Не сговариваясь, генералы бросились к машине.

Когда наутро Семен Никифорович спустился к накрытому на веранде столу, Мариша в белом ситцевом платье сидела в плетеном кресле-качалке, сухая нога ее была замотана бинтом и покраснела...

– О чем ты вчера говорил с Игорем? – резко спросила Мариша...

Она была раздражена, и Семен Никифорович подумал, что это, наверное, из-за ноги. Он подсел к столу и налил себе теплого кофе.

– Что он тебе сказал? – спросил он, не глядя на дочь...

– Почему ты не любишь его? – почти крикнула она.– Ты его сразу возненавидел. Да, возненавидел! – Она бессильно заплакала.