Пока он шарил в кармане, отыскивая носовой платок, чтобы зажать рану, Шарлотта смотрела на Рафаэля Дотри, которого в последний раз видела в тот день, когда он уехал на войну, да еще только в своих глупых девичьих мечтах в последующие годы.

Он выглядел совсем не таким, каким она помнила его.

Этот человек казался в два раза крупнее того Рафа, которого она знала прежде, — хотя, возможно, все дело было в том, что он весил на добрых три стоуна больше, чем тот долговязый юноша, из-за чьей широкой искренней улыбки у нее подгибались колени. Волосы? Да, это были все те же угольно-черные волосы, которые она помнила, только длиннее.

Но черты его лица казались более резкими, мужественными, а кожа стала смуглой, как у фермерских работников… за эти годы солнце и ветер продубили ее, и в уголках глаз появились морщинки.

Шарлотта снова оглядела его.

Это не были глаза Рафа. Цвет тот же — глубокий, карий, почти золотистый. Но взгляд их стал тяжелым.

Глаза человека, умудренного годами, а не те смеющиеся глаза мальчика, которого она знала прежде. Эти глаза видели то, чего она и представить себе не могла.

Шарлотта подавила легкую дрожь: ее охватила какая-то смутная робость, к которой, однако, примешивалось откровенное любопытство. Почему она никогда не задумывалась, что война и шесть долгих лет, проведенных вдалеке от Ашерст-Холл, могут так изменить его?

— Раф?

Все еще прижимая платок к затылку, он взглянул на нее:

— Простите?..

Неужели в его глазах и вправду зажегся интерес?

— Боюсь, у вас преимущество передо мной, мадам.

— Если так, ваша светлость, то это что-то новенькое, — ответила Шарлотта, сделав насмешливый реверанс. И похоже, она не собиралась придержать язык. — Пожалуй, мне следовало бы сбросить вас с лошади еще шесть лет назад. Возможно, в тот день, когда вы с Джорджем и Гарольдом как ни в чем не бывало обсуждали в моем присутствии прелести новой служанки в деревенском трактире — словно меня рядом и вовсе не было.