Я слишком припозднилась и, вместо того чтобы отправиться к Женевьеве на автобусе, – кстати, мой любимый транспорт, – была вынуждена ехать на метро. Естественно, в подземке меня охватывает ужас. Когда шахта лифта особенно глубокая – на ум сразу приходит Рассел-сквер, если, конечно, его не отреставрировали с тех пор, как я была там последний раз, – я всегда спускаюсь по лестнице. Правда, на полпути у меня случается приступ паники, и я не могу идти дальше. В Ноттинг-Хилл-гейт лифта нет, но когда я сходила с эскалатора на Центральной линии, то тряслась как осиновый лист. Не представляю, что бы я делала во время бомбежек!

К тому же я накрутила себя по поводу Астрид. Неужели кто-то устроил поджог? Что, если они пойдут дальше по Бленхейм-кресчент и ее дом – только начало? Может, сегодня ночью мой черед? Как ужасно думать, что она умерла в страданиях, призывая на помощь, но никто ее не услышал.

Зазвонил сотовый, и я подпрыгнула от неожиданности.

– Алло, – прошептала я. Если честно, понятия не имею, зачем мне вообще мобильник, если я из дома-то обычно не выхожу. И еще я ненавижу, как все смотрят на тебя, когда ты разговариваешь по телефону на людях.

– Ну, что еще ты разузнала? – Похоже, Томми ел мои бутерброды с сыром и маринованными огурчиками. У него дурацкая привычка запихивать их в рот целиком, жевать и говорить одновременно.

– О чем?

– О ней. Об Астрид. Как она заживо поджарилась.

– Господи, что за мерзости ты несешь! – взвизгнула я, и, конечно, все пассажиры с любопытством уставились на меня.