– Прости. Не расстраивайся. Умоляю, только не расстраивайся. – Голос Томми смягчился. Да уж, в умении извиняться ему не откажешь.

– Я не расстраиваюсь. – Наглая ложь. – Просто я места себе не нахожу, Томми. С ней случилось такое, а мы ничего не слышали.

– Наверное, я слишком громко храпел.

– Наверное, – я выдавила смешок. – Увидимся вечером?

– Ты серьезно? – Он не верил в удачу. В последнее время мы редко проводили вместе две ночи подряд, но оставаться дома одной совсем не хотелось.

– Позвони после работы. – Я чмокнула в трубку и отключила телефон прежде, чем он успел вернуться к теме Астрид. Я заставила себя выбросить Астрид из головы. Я себя в гроб вгоню, если сейчас же не перестану нервничать.

Интересно, ломала я голову, кто же так взволновал Женевьеву? В основном я пишу за женщин, и по какой-то таинственной причине они всегда принадлежат миру искусства или развлечений. Политики или финансовые воротилы мне еще не попадались, а дамочек с сомнительной репутацией и глупых супермоделей я сама не беру. У меня свои принципы. Я берусь за все, что может раздобыть для меня Женевьева, и благодаря этому как-то свожу концы с концами. К счастью, она достаточно мудра и подбирает людей, с которыми, по ее мнению, у меня может обнаружиться что-то общее. Конечно, она мечтает, чтобы я заполучила кого-нибудь вроде королевского дворецкого, и не устает намекать, что я непременно должна найти себе такую работенку. Интересно, она вообще знает, до какой степени я затворница? Может, она воображает, будто я каждый вечер хожу на званые обеды, где прислуживает челядь из Кенсингтонского дворца? Наверное, представляет она, я вручаю им пальто и говорю: «Когда подадите кофе, расскажите мне о себе. Только не упустите ни единой детали. И через шесть недель у нас будет книга».

Я люблю свою работу. Создание чужой автобиографии означает, что ты обязательно напишешь об этом человеке что-нибудь хорошее. Раньше я делала биографические очерки для журналов, но мне совсем не нравилось выставлять людей напоказ против их воли.