– Ну, с Богом. Храни тебя Господь, – Геласий снял со стены икону Богоматери, Алексей опустился на колени, склонив голову.

– Благословляю тебя, – иеромонах перекрестил князя иконой. – Помни, что денно и нощно молюсь я о здравии твоем и об успехах твоих, ратных и думных.

Алексей поцеловал икону, прижался на мгновение лицом к святому изображению:

– Помню, батюшка. Живота не пожалею, коли придется.

– Пойдем, провожу тебя до крыльца. Княгинюшке, красавице, кланяйся в пояс от меня. Зинка-то Голицына хоть и богата, а красавицы равной княгине Вассиане во всем свете не сыщешь. Береги ее от завистников. И сам берегись. Князю Никите Романовичу от меня поклон и благословение, Григорию тоже. На брата моего Афанасия всегда положиться можешь. У него в Москве остановишься – тоже кланяйся. Сугорским, если свидитесь – поклон. Скажи всем, как духовный пастырь, одно намерение имею и один завет для всех: чтоб род наш был един и славен. А ты – сердечная надежа наша, Алексей Петрович. С Богом, с Богом, князюшка, поезжай.

Возвращаясь в усадьбу, Алексей думал обо всем, что узнал от Геласия. Особенно встревожили его слухи об иноземцах в белозерских лесах. Леса вокруг были глухие, густые, заплутать в них легко, коли без проводника идти. Вряд ли смогли бы иноземцы, кто бы они ни были, без помощи местных изменников обойтись. Надо послать людей порасспросить народ.

Новости о притязаниях князя Андомского тоже не радовали. Алчный, самолюбивый Голенище привык добиваться своих целей, не считаясь ни с кем и ни с чем. Из Белозерского дома изгнан он был шесть лет назад за воровство, точнее за попытку воровства.

Украсть Андрюшка вознамерился все те же рубины Юсуфа из ризницы Кириллово-Белозерского монастыря. А причиной послужил отказ боярина Старицкого выдать за Андрюшку свою старшую дочь Марию, которую Андрюшка приглядел как-то в Москве на пасхальных гуляниях. Мол, бедноват жених, всего лишь пятый или десятый по знатности среди своих сородичей, да и наследством не вышел, чай не Белозерский князь и даже не Ухтомский…