Мне становилось все труднее и труднее выполнять свою работу помощника менеджера. Иногда, входя в отель через вертящиеся двери перед началом своей смены, я едва удерживалась, чтобы не завопить от отвращения. Характер у Эрика, моего босса, оказался дурной, и ладить с ним было трудно. Я часто болела и часто опаздывала. От этого характер у Эрика совсем испортился. А я, естественно, стала болеть еще чаще. Наконец вся палитра эмоций для меня сузилась и свелась к двум основным: отчаянию, если мне удавалось заставить себя прийти на работу, и чувству вины, если не удавалось. Когда самолет вошел в тучи над Лонг-Айлендом, я подумала: «В это время я должна быть на работе. А я не на работе. И я счастлива».

Стоило прикрыть глаза, как тут же нахлынули неприятные мысли о Люке. Острая боль обиды сменилась тупой болью тоски по нему. Мы ведь, по сути дела, жили вместе, и теперь я каждую секунду чувствовала его отсутствие. Хорошо бы не думать о нем, я от этих мыслей впадала в истерику и меня охватывало неконтролируемое желание найти его немедленно, объяснить, что он глубоко неправ, умолять вернуться ко мне. Последовать этому порыву, находясь в воздухе, в начале семичасового перелета, было бы глупо. Так что мне пришлось нажать кнопку связи со стюардессой. К счастью, она как раз начала разносить напитки, и я приняла из ее рук водку и апельсиновый сок, как утопающий – брошенный ему конец веревки.

– Прекратите, – злобно прошептала я, увидев белые взволнованные лица Маргарет и Пола. Оба настороженно на меня уставились. – Я расстроена. И вообще, с каких это пор мне нельзя выпить?

– Главное, не переборщи, – сказала Маргарет. – Обещаешь?

Мама очень трудно восприняла весть о том, что я подсела на наркотики. Они с моей младшей сестрой Хелен смотрели телевизор, когда папа сообщил ей плохую новость. Поговорив по телефону с Бриджит, он вбежал в гостиную и выпалил:

– Твоя дочь – наркоманка!

– Ну? – сказала мама, не отрываясь от рекламы, анонсов фильмов и прочей дряни. – Я это знаю. И нечего кипятком писать.