- Мы никогда не врали и не пытались внушить тебе, что я биологический отец. Глупо... - Ласточкин пожал плечами. - Не знаю, как надо любить родных детей, но я сильнее не умею. Ты - моя. Вот и все.

- Ты тоже, папка, мой. Самый настоящий и самый единственный. Но... Ведь был ещё кто-то... И я знаю, кто. Урмас - наполовину эстонец, наполовину - немец. Его мама любила фашиста и родила мальчика. Их очень стыдили. Тогда было такое время. Наверно, он поэтому и вырос злой и чужой. Мне мама это сказала, чтобы я никогда ни о чем не жалела. А я, наоборот, стала его жалеть... Нет, ты не подумай, мне чужой дяденька совсем не нужен. Ни про него, ни про того фашиста-дедушку я ничего знать не хочу... - Полина поджала губы и опустила глаза.

- Ну почему обязательно фашист? Возможно, этот человек был разведчиком, работал на Красную армию. А может, обычным солдатиком-мальчишкой, ненавидящим Гитлера... Ты же много читала и знаешь курс жизни вырисовывается иной раз с такими загогулинами... Сплошные недоразумения. И никто вроде не виноват.

- Знаю. И никого не осуждаю... Ни его, ни маму. Ни их... - Она кивнула на потолок. - Вообще-то Валерка меня пригласил, но ему Татка Звонарева нравится... А мне никто. У нас в школе все мальчишки противные.

- Верно. Буквально ни одного я бы не взял в свою группу, - живо согласился Ласточкин, которого внезапно осенила светлая и настолько очевидная мысль, пренебрегать которой до сих пор мог только сугубо эгоистичный, целиком зацикленный на себе дубина. Полюшка-малышка становится девушкой! Закомплексованной, скрытной, готовящей себя к некой одинокой жертвенной судьбе... Елки-палки! Он ещё клялся ей в отеческой любви! Андрей Дмитриевич подсел к дочери:

- Слушай, я как раз раскидал рабочие проблемы. Взял хорошего зама и повесил на него всю самую ответственную работу. Кое в чем должен признаться, - моя физическая форма не на высоте. Пора заняться собой: собрать обломки истерзанного организма, скрутить волю жгутом и... Ласточкин хищно щелкнул зубами. - Вернуть утраченную боевую хватку.