Отец сидел близко от Реджи, хотя широкая поверхность массивного дубового стола в его кабинете, разделявшая их, символически отдаляла их друг от друга. Потрясающе удачливый и расчетливый делец разъяренно устраивал разнос своему потрясающе дорогостоящему, бесполезному и расточительному сыну. Он только что, и не в первый раз, закончил читать пространную лекцию на тему никудышних щенков. Достаточно громко, намекая, что Реджи не только глуп, но и глух, ему было заявлено, что мужчина, который стремится быть принятым как джентльмен, должен являть собой пример аристократизма, хороших манер и богатства, не балУясь ни одним сопутствующим пороком.

А Реджи позволил себе больше, чем баловство.

Было ли пороком то, что он купил самые лучшие и самые модные сапоги? Реджи слегка покачивал ногой, снова наблюдая за колебанием кисточки. Она вспыхивала в солнечном свете, льющемся из окна.

Чуть ссутулившись, он сидел на твердом деревянном стуле как наглядный пример собственной беспечности. Он подумывал о том, чтобы зевнуть, но это было бы уж слишком.

– Можно решить, дружок, – сказал его отец через мгновения напряженной тишины, – что ты стремишься разорить меня.

Слово «дружок» отнюдь не являлось проявлением нежности. Это была всего лишь манера отца говорить. Дорогостоящее образование Реджи сгладило его речь и сделало неотличимой от речи бомонда, тогда как отец все еще невозмутимо говорил с резким северным деревенским акцентом.

Реджи знал, для того, чтобы разорить его отца, нужно нечто большее, чем его недавнее расточительство. Несколько чрезмерное и дорогостоящее увлечение гардеробом и в некоторой степени неудачная игра едва ли пробьют брешь в состоянии его отца. Как, впрочем, и изрядное количество неудачных игр, что было более точным и только немного преуменьшенным описанием его последних проигрышей.