Надо сказать, что и компании под этим опрокинутым ковчегом собирались достаточно разношерстные — под стать причалившей когда-то к Араратским горам. Но если на плавсредстве праведного Ноя каждой твари было, как известно, по паре, то под бородеевским ковчегом практически каждая «тварь» была (или, во всяком случае, числила себя) индивидной до самодостаточности. Вот сюда-то он неосмотрительно и пригласил Ирочку.

Шли первые дни января. Народ оттягивался после встречи Нового года.

Изможденный Бородеев открыл им, не выказав даже подобия положительных эмоций, и побрел обратно к столу.

— Присаживайтесь, — удрученно бросил он и, не обременяясь представлением каждого, вялым общим жестом обвел тесно лепившихся за столом бородачей разного возраста и калибра:

— Художники…

Те взглянули на вновь прибывших глазами принципиально не закусывающих людей и тут же, как говорится, забыли об их существовании.

Закусить же было чем. В натюрморт, кроме бутылок шампанского и пузатых импортных водочных литровок, в компании которых выставленная им «Столичная» смотрелась горькой сиротинушкой, входили также тарелки с палевой чавычей, сизым виноградом, крупными ярко-желтыми грушами и прочим, и прочим…

«Хорошо живут художники зимой», — подумал он и выпил по первой.

Было бы несправедливым, однако, утверждать, что никто из присутствующих не обратил на них внимания. В торце стола на высокой трехногой табуретке громоздилась массивная гостья, которую он сразу определил как «пифию». Была она облачена в черный струящийся балахон, черные же волосы рассыпблись по могутным плечам. Ласковым взглядом пифия оглядела Ирочку, даже слегка дотронулась до ее руки, восхищенно прошептав: «Какая девочка!..» — и зло зыркнула в его сторону.

— Тамара по имени режиссер, — сделал над собой последнее усилие Бородеев, представив пифию, и окончательно прервал всякую связь с окружающей средой.