Посиделки между тем продолжались. Тамара-режиссер вещала, а все безразлично внимали. Выпив по второй и третьей, он попытался вникнуть в суть вопроса.

Речь, как водится, шла об «эмиграции очередной волны» — о каких-то уехавших «пифиных» знакомых, сделавших литературно-художественно-кинематографическую карьеру в дальних странах.

Безразличный, в общем-то, к этой теме, он, выпив по четвертой и пятой, произнес — более чтобы поддержать разговор и ободрить ораторшу, на которую уже никто не обращал внимания, — роковую фразу:

— Все равно, куда ни приедешь, собственную рожу в зеркале и увидишь…

Впрочем, вероятно, любая фраза, произнесенная им, стала бы роковой, ибо пифия, похоже, только и ждала, чтобы он раскрыл рот.

— Что?! — вскричала она ужасным голосом, при этом власы ее поднялись, а взор сделался всепожирающим. — Что?!! Да как ты можешь об этом судить, дубина?! Люди на разрыв аорты живут! Таракан, клоп!..

Она сделала паузу, во время которой в наступившей тишине ехидно хихикнул некий закоренелый разукрашенный старичок, чья плешивая головка невесть откуда появилась вдруг на уровне стола — такие гладкие головёнки, пристально выглядывающие из окружающего всеобщего хаоса, он не раз видел на картинах владельца мастерской. Того, между прочим, режиссерские вопли к активному бытию отнюдь не возродили.

А пифия, исчерпав, видимо, свои познания в области энтомологии, перешла к более сильным выражениям, навряд ли уместным даже на съемочной площадке или на репетиции в театре.

Видя, что униматься она никоим образом не собирается, он встал, кинул в рот виноградину и сказал:

— Ирочка, уходим!

Нарочито спокойный и даже хозяйский тон довел пифию до визга, что его весьма порадовало. Однако уже через несколько секунд он ошарашенно захлопал глазами, услышав в ответ: