Не остался…Уехал. И, на удивление, таки поступил. Не куда попало — в само знаменитое Щукинское поступил! Да еще и с первого раза! Видать, и правда было в нем что-то этакое, чего Кристина не разглядела. И пожалела. Пожалела, что не послушалась Валерку, не поехала с ним. Чем черт не шутит? А вдруг и она бы куда-нибудь поступила? Поет-то она и в самом деле очень даже неплохо, это если поскромничать. А если без ложной скромности, так и вовсе хорошо, и вовсе даже замечательно поет! Вот и надо было ехать! Ну почему, почему она такая нерешительная?! Почему не поехала?! Ведь даже если бы и не поступила, все равно рядом с Валеркой ведь было бы намного лучше даже при самом плохом раскладе, чем без него!

Ан нет. Испугалась. Не поехала. Не поступила. И осталась одна. Правда, Валерка писал, и писал довольно часто. А вот звонить почти не звонил, слишком дорогое это удовольствие — из Москвы во Владивосток звонить, да еще и для бедного студента. И опять начался эпистолярный роман. Чернышев писал потрясающе красивые письма. Кристина хотела бы отвечать ему столь же изысканно, тоже писать как-нибудь вычурно, высоким слогом, с какими-нибудь необыкновенными ассоциациями, сравнениями, чтобы Валерка понял, какая она на самом деле тонкая и чувствительная натура, да ничего путевого из этих стремлений не выходило. Чернышев в разговоре был совершенно обычным, ни капельки не красноречивым человеком, а вот в письмах своих раскрывался совершенно неожиданно, как диковинный цветок. Кристина же в этом плане была ему полнейшей противоположностью: наговорить могла с три короба, да все так складно и логично, все так здорово, а вот в письмах ну никак не получалось выражаться столь же складно. Сама чувствовала, насколько убогоньки ее письма по сравнению с Валеркиными изысканиями в различных сферах, ибо о любви как таковой Чернышев практически не писал, все больше занимаясь описанием своей жизни со всеми ее прелестями.