– Он рано вернулся, – шепнул Робби, оглядываясь.
– Спрячь это, – тоже шепотом сказала она, протягивая ему сумку со своими инструментами.
Изабел прошла через кухню, но и повариха, и ее помощники сделали вид, будто не заметили ее. Это было дурным предзнаменованием.
Все коридоры Фернли вели в небольшую круглую комнату, прежде, возможно, служившую кладовой. Теперь же она была центром всего здания. В круглую стену была встроена винтовая лестница со сбитыми и выщербленными ступенями. Лестница вела на второй и третий этажи.
Единственным освещением этой комнаты были узкие щели, расположенные высоко над головой в кирпичной стене и служившие амбразурами для лучников. Летом через них в Фернли проникал теплый ветерок, но зимой холод был просто невыносимым.
Лестницу, все выходы в коридор и входную дверь охраняли молодые люди, одетые в черные штаны, белые рубашки, красные жилеты и черные куртки с блестящими серебряными пуговицами с гербом Драммондов. Для расчетливого помещика это была слишком большая трата, но отец часто становился жертвой своего тщеславия.
Молодые люди отбирались в соответствии с их ростом и доблестью, проявленной в сражениях, но не на поле битвы, а в пьяных драках в тавернах Инвернесса. Если человек был готов драться из-за малейшего подозрения на пренебрежительное к себе отношение или решал спор с помощью кулаков, Драммонд тут же нанимал его к себе на службу.
Изабел прошла мимо стражей, даже не ожидая, что они с ней поздороваются.
Комната матери была на втором этаже, а ее собственная – на третьем, там же, где жила прислуга. Изабел стала осторожно подниматься наверх.
– И где же это ты была, дочь?
В страхе Изабел взглянула на отца. Он был одет так же, как его охрана, но вместо штанов на нем были бриджи и чулки с ярким орнаментом. Куртку он снял, чего ни под каким предлогом не разрешалось делать другим.
Его гладко выбритое лицо, возможно, было некогда довольно приятным, но на него наложили отпечаток гнев и высокомерие многих лет. Карие глаза были окружены сетью морщин и прикрыты тяжелыми веками. Глубокие складки пересекали его щеки от хмурого лба до жестко сжатого рта.