И вот, нате вам - шесть тысяч фунтов. В первую минуту ее просто ошарашило, голова закружилась от разных планов - надо купить машину, научиться водить, купить стиральную машину, сменить телевизор, поехать в отпуск за границу, завести себе приличное белье, можно обедать по ресторанам...
Но ей уже за пятьдесят, пора самой откладывать на черный день, на старость, и вообще-то ей стало стыдно от этих мыслей о тратах, будто мама может прочесть их, как при жизни она все читала по ее лицу.
Она дошла до ступенек, уводящих с пляжа. Почти совсем стемнело.
Вдруг ее пробрал озноб, она вдруг испугалась своей свободы. Неизвестно, что с собою делать, куда себя девать, и можно позволить себе все, что угодно, а она к этому не привыкла. Может, не стоит тут оставаться, может, лучше продать дом, зачем ей одной такой дом, может, лучше поступить на службу в Лондоне, снять там квартирку? В Лондоне у человека такие возможности...
Она разволновалась, стала как пьяная, - все, все возможно, все зависит только от нее самой, она стояла одна, в февральских сумерках, смотрела на пустой пляж, и ей хотелось кричать, плясать и петь. Все окна вдоль набережной были слепые, черные; летний курорт в феврале прозябает, а не живет.
Она подумала - вот и я прозябала. Но мне пятьдесят один год, и еще не все потеряно.
Далеко-далеко за молом мигал зеленый огонь маяка, вспыхнет-погаснет, вспыхнет-погаснет. Так же мигал он и в ту ночь, когда у мамы был удар, в три часа она подошла к окну, увидела его, и он первый ее утешил - после маминой смерти. И вот ее вдруг снова проняло - будто кто по лицу ее ударил. Она подумала - ужасно, мамы нет, мама в земле лежит, в гробу, - и ее всю затрясло, в голову лезли страшные картины - черви, кости, она ускорила шаг, чуть не побежала по набережной и свернула наверх, к дому.