- Наверху. У себя. Наверху. У себя.

Твоя мама. Твоя мама. Мама.

Наверху...

Она толкнула рычажок, изображенье сжалось и погасло, наступила тишина, и она услыхала, как у нее колотится сердце, как она прерывисто дышит. Она отругала себя - ужас, какая стала дерганая, до чего истрепались нервы. Ладно, хватит, лучше пойти наверх, взглянуть, убедиться.

Спокойно, обдуманно она вышла из гостиной, и поднялась по лестнице, и вошла в мамину спальню. Уличный фонарь под самым окном забрасывал в комнату бледный конус света и выбеливал дорожку на туалетном столике, испод занавесок и мягкое покрывало. От мамы тут ничего не осталось. Ее здесь будто и не бывало. Эсма постаралась о том, чтоб ничто не бередило воспоминаний, и сразу же после похорон она уложила и вынесла одежду, белье, лекарства, бумаги, очки - она твердой рукой очистила комнату.

Она стояла в дверях и нюхала пыль, лавандовую полироль, и ее мучила совесть. Как будто постаралась вычеркнуть маму из памяти, как будто хотела, чтоб та умерла. "А что, - сказала она,- я ведь и правда хотела, я хотела избавиться от вечной зависимости, слава богу, мне уже пятьдесят лет".

И она выпалила вслух, в пустую спальню:

- Да, я хотела, чтоб ты умерла!

И у нее затряслись руки, она сжала их, она подумала - я дрянь, но уже подействовало шерри, сердце у нее стало биться ровней, и она заставила себя войти в комнату и задернуть занавески, даром что уже не было оснований ругать себя за истеричность.

В гостиной она села у камина и до одиннадцати читала чью-то биографию при маме она всегда ложилась в десять, - и страхи ее отпустили, она совершенно успокоилась. Она думала - естественно, наступила реакция, до меня дошло - еще бы. Она отлично выспалась в ту ночь.

Когда наутро, в четверть двенадцатого, она открыла на звонок и увидела на крыльце мистера Эмоса Кэрри, со шляпой в руке, справляющегося насчет комнаты, ей сразу вспомнилось, как дядя Сесил сказал в день похорон: