Она выпила еще портвейна, помахала платком перед носом и крякнула.

— Почему вам стало любопытно, миссис Мердок? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

— Если этот человек хоть что-нибудь понимает в своем деле, он должен знать, что монета не продается. Мой муж, Джаспер Мердок, указал в завещании, что ни одна монета из коллекции не может быть продана, заложена или передана кому-либо до моей смерти. Монеты нельзя выносить из дома, кроме того случая, если сам дом будет поврежден настолько, что это станет необходимо, да и то с разрешения душеприказчиков. Мой муж, — она криво усмехнулась, — видимо, чувствовал, что эти металлические кружки интересовали меня еще при его жизни.

За окнами был чудесный день, сияло солнце, переливались цветы, пели птицы. По улице с приятным отдаленным шумом проезжали машины. Но в этой затененной комнате, рядом с этой твердолицей женщиной, в запахе спиртного весь прочий мир казался нереальным. Я почесал ногу и стал ждать продолжения.

— Я поговорила с мистером Моргенштерном. Полное его имя Элизия Моргенштерн, он держит контору где-то на Девятой улице Лос-Анджелеса. Я ему сказала, что коллекция Мердока не продается, не продавалась и, пока это дело в моих руках, продаваться не будет и что я удивлена тем, что он этого не знает. Он помялся так и эдак, а потом спросил, можно ли осмотреть монету. Я ответила, конечно, нет. Он довольно сухо простился и повесил трубку. Голос был стариковский. Ну, я поднялась наверх, чтобы самой посмотреть на дублон, я его уже год не видела. На обычном месте в сейфе его не было.

Я промолчал. Она подлила в стакан, побарабанила пальцами по подлокотнику:

— Можете представить, что я подумала.