Преобладающим цветом стал серый. Дома, тротуары, снег — всеприобрело сероватый оттенок. Солнце не показывалось неделями, дни следовали один за другим — короткие и унылые. В болотистых долинах Девоншира сейчас, наверное, стоит туман, солнце почти не проглядывает сквозь низкие тучи. Воздух свежее; его зимнюю прохладу разнообразит солоноватый морской бриз. Что поделать, от холода никуда не убежишь, однако у моря, надеюсь, он не будет действовать на меня столь угнетающе, как в Лондоне.

Мысленно я уже представляла заболоченные луга, плоские вершины холмов, окрашенные в тяжелые, безрадостные тона. Зябко, неуютно. И тем желаннее мягкое кресло у камина, где весело потрескивает огонь. Вечернее чаепитие и уроки музыки.

Музыка… Я отложила в сторону шитье и бережно вынула из шкафа старый, исцарапанный деревянный футляр, хранивший самое заветное сокровище — скрипку, на которой когда-то играл отец.

От старинного инструмента исходило неуловимое тепло, так напоминавшее о родителях. Они умерли, и скрипка была, пожалуй, единственной фамильной реликвией, оставшейся после них. Я никогда не задумывалась о ее реальной ценности. Изготовленная триста лет назад итальянцем по имени Гварнери, скрипка стоила, конечно, безумно дорого. Знатоки сравнивали этого мастера с великим Страдивари, и такое сравнение, признаться, не выглядело натянутым. Даже сейчас, в сумерках, от скрипки исходило таинственное золотистое сияние. Великие мастера унесли свои секреты в могилу, оставив инструменты, блиставшие на протяжении столетий, словно рубин или янтарь…

Погрузившись в раздумья, я совершенно утратила представление о времени и продолжала сидеть в темноте, когда распахнулась входная дверь, щелкнул выключатель и свет люстры озарил комнату.

— Несси?! Почему ты сидишь в темноте? — Памела удивленно остановилась, однако, увидев у меня в руках скрипку, посерьезнела: — Мечтаешь о своем преподавании?