Но тут подоспели перестройка и подготовленный ею развал. Трубы комбинатов перестали дымить, на улицах появились праздношатающиеся безработные, и мечты вчерашних комсомольцев-энтузиастов быстренько скатились с гордых высот к простеньким желаниям чем-нибудь торгануть, чтобы не протянуть ноги. И если бы не соседство воинских частей, хоть и уменьшившихся в числе, если бы не разные подразделения исправительно-трудовых колоний, количество которых даже увеличилось, несостоявшемуся городу пришлось бы совсем плохо.
Горный жил странной виртуальной жизнью. Половина его жителей нигде не работали, но на местном базаре, расширившемся вдвое, шла бойкая торговля. Музей комсомольской славы закрылся, как говорили остряки, на вечный ремонт. Громадный кинотеатр — плод недавней гигантомании — превратился в мебельный салон, куда люди ходили не покупать, а лишь любоваться импортными спальными гарнитурами. Монументальное здание бывших райкома и райисполкома, размерами и помпезной архитектурой олицетворявшее незыблемость единовластия, обвешалось разномастными вывесками бесчисленных офисов, в которых в тараканьем шелесте компьютеров подсчитывались невесть откуда бравшиеся доходы. Жилые районы поселка потихоньку пустели — люди разъезжались кто куда, зато местная гостиница — отель, как она теперь именовалась, — была всегда переполнена приезжими.
Гостиница выходила фасадом не площадь Славы. Шесть монументальных колонн над высокой лестницей, ведущей ко входу, поддерживали широкий балкон, в летнее время уставленный столиками частного ресторана. Здесь всегда было пусто, и поселковые мужики гадали, на какие шиши существует ресторан, если в него никто не ходит?