— Извините, Александр Евгеньевич, я на минуту отойду.

Толмач встал и исчез за дверью. За ним вышел один из его охранников.

Через несколько минут Толмач вернулся один, шумно отдуваясь, уселся за стол, взял налитую рюмку.

— За здоровье нашего прокурора.

Плонский косо поглядел на него: и это знает? Хотя, кто этого не знает? Прокурора давно нет, и должен же он когда-нибудь появиться. Не тот, так другой.

— А я за твое дело, — сказал он, решив не вдаваться пока в подробности.

— Мне кажется, придет время, когда мы очень подружимся.

— Да мы и теперь…

— Не-ет, у нас, я думаю, все впереди. В будущем. Возможно ближайшем.

— Да мы и теперь, — пьяно повторил Плонский.

Выпив, он осоловело уставился перед собой. Мысли ворочались тяжело, но было в этих мыслях что-то такое, что его, как зампрокурора, не могло не интересовать.

* * *

В этой колонии все было серое — серые бараки, серая земля между ними, серые заключенные, каждое утро молчаливой толпой уходившие на работу и вечером возвращавшиеся к своим нарам.

А за проволочным забором бушевала тайга — густо зеленели разлапистые тисы, золотистые сосны, яркой белизной стволов выделялись березы. Казалось, природа забыла об извечном распределении растительности по климатическим поясам и перемешала все — северные лиственницы и южные лианы, мягкие бархатные деревья и кряжистые кедры, тенелюбивые ели и солнцелюбивые дубы.

А по эту сторону забора не росла даже трава. Прежде она, конечно, росла и здесь, но привыкшие к буйству таежных кустов и трав заключенные не берегли ее, и трава исчезла, обнажив сухую, окаменевшую на солнце почву.

Здесь всегда стояла тишина. Днем заключенные были на работе, а вечером, намаявшиеся на лесоповале, они засыпали, едва добравшись до своих нар. Только дважды в сутки, утром и вечером, начинал звенеть серый динамик, висевший на сером столбе возле караулки, и зычным голосом выкрикивал команды и распоряжения, пугая ворон, соек и прочую таежную мелочь.