Он подошел к обрыву, заглянул в пугающую глубину. Пологий склон, по которому можно было спуститься, находился далеко слева, уводил в сторону. Но ничего другого не оставалось, и он побрел туда, то и дело оглядываясь, чтобы не потерять из виду сломанную сосну.

Каждый шаг отдавался острой болью, но Красюк не останавливался. Там, внизу, может, кто-то еще жив и ждет помощи.

На склоне горы он влез в низкорослые заросли кедрового стланика, непроходимого, как проволочное заграждение, с трудом выкарабкался из него и не меньше получаса обходил неожиданное препятствие. Потом встретился плотный кустарник, через который тоже было не пробраться.

А внизу вдруг обнаружилась речка, неширокая, но взбухшая после дождя, глубокая, стремительная. Перебраться через нее нечего было и думать, особенно в его состоянии, когда боль не давала глубоко вздохнуть.

Он пошел вдоль берега, обходя сбитые в кучи завалы валежника. По ним видно было, какие потоки бушуют здесь в пору больших дождей.

Вскоре увидел обгорелую груду — то, что осталось от вертолета. Он был, слава богу, на этом берегу, и Красюк, хрипя и задыхаясь, побежал к нему.

Увы, живых никого не было. Пилоты сгорели в своих креслах. Красюк увидел то, что от них осталось, и отвернулся в ужасе. Напарника он нашел в стороне. Тот лежал на боку, подтянув колени, и, казалось, спал. Красюк перевернул его на спину, увидел серое, без кровинки, лицо. Страшный удар, похоже, выбросил его из салона уже мертвым.

Но автомат был при нем. Красюк передернул затвор, треснул короткой очередью в хмурое небо. Знакомый звук выстрелов избавил от ужаса, сжимавшего голову, сковывавшего даже мысли.